Джефферсон, хотя и не любил советов, прислушался к замечанию и начал раскрывать характер Калеба постепенно. В первой сцене у Калеба Джефферсона, суетливого худого человека с землистым, лицом, был «рассеянный, блуждающий, озабоченный вид», которым в повести наделил своего героя Диккенс; та же озабоченность и рассеянность — в голосе. Зрители, когда Калеб поворачивался к ним спиной, могли прочитать на его пальто, сшитом, по всей вероятности, из холщовой покрышки какого-то старого ящика, начертанные крупными буквами слова «Осторожно, стекло».
Калеб Джефферсона заставлял зрителей улыбаться, когда рассказывал Крошке и Джону Пирибинглу о кукольных делах, о том, что пошла мода на ноевы ковчеги; и смеяться, когда просил разрешения ущипнуть Боксера за хвост: «Получен небольшой заказ на лающих собак, и я хотел бы сделать их как можно больше похожими на живых, насколько это удастся за шесть пенсов».
В мире диккенсовского юмора, теплого, мягкого, немного грустного, Джефферсон чувствовал себя легко, в своей стихии. Но актер, сумел показать и силу самоотверженной любви Калеба к слепой дочери Берте, и глубину страданий, и просветленную радость встречи с сыном Эдуардом, которого считали погибшим.
Джорджу Оделлу, историку американской сцены, запомнилось, как естественно переходил Джефферсон в этом спектакле от слез к смеху, от сцен комедийных к патетическим.
Джефферсон до самой премьеры не был уверен в себе и настоял на том, чтобы после «Крошки» шел фарс с его участием: в случае провала в роли Калеба он мог бы реабилитировать себя. Бусико спорил с ним, доказывал, что не стоит этого делать, но не убедил актера. 14 сентября 1859 года, в день премьеры, «Крошка» шла с фарсом, но это было первый и последний раз: Джефферсон понял, что Бусико был прав, да и прием публики выразительно доказал это.